С днём победы

Газета, без которой нам не жить 17.11.2017

Газета, без которой нам не жить

Страницы летописи творческого совершенствования публикаций «Калининградской правды». Такая есть газетная рубрика: «Возвращаясь к напечатанному». Она предназначена для публичной казни тех, кто не реагирует на критику. Но я возвращаюсь к напечатанному очерку, чтобы добрым словом вспомнить журналистов «Калининградской правды», словом и делом самоотверженно возрождавших нашу область. Тем более что после той публикации в газете прошло более десятка лет. 

Борис НИСНЕВИЧ

Очерк озаглавила строка из гимна редакции восьмидесятых годов: «Газета, без которой нам не жить». Эта строчка часто звучит во мне. Не только потому, что «газета молодости нашей» писала историю области. Она влияла на судьбу земли калининградской и людям была нужна как хлеб насущный.  

Можно говорить, что в хлебе том были всякие идеологические «примеси». Были. И жмых был хлебом… Чем жила страна – тем жила и новая область, её газета.

С первыми переселенцами в изувеченный войной город прибыли и первые журналисты. Мне повезло: я успел с некоторыми из них поработать. Они могли бы стать прототипами героев рассказов и повестей, пойди я в литературу.  Но я раб документальности, мои герои живые люди, а не образы. Пишу, чувствуя перед ними ответственность, даже когда они в ином мире. 

Делать газету вчерашним фронтовикам пришлось буквально на коленках.

Александра Андреевна Соколова – с 1946 по 1970 годы бессменная заведующая отделом писем – рассказывала мне, что собой представляла редакция. 

На длинной скамье за грубым обеденным столом «сидели» отделы писем, пропаганды и промышленности. Напротив, на стульях, размещались отделы информации, сельского хозяйства и культуры. Тогда – только в лице заведующих. Секретариат имел свой, «начальственный», письменный стол, а редактор – телефон, один на всю контору. 

Квартирами места проживания журналистов не назовёшь. Необустроенные развалюхи – сказать точнее. Сил искать брёвна по ночам, чтоб получились дрова для «буржуек», после безразмерного рабочего дня ни у кого не было. Топливо, овощи, рыбу получали разные организации. Редакция в их число не входила.

Александра Андреевна, можно сказать, принимала «роды» первого номера «Калининградской правды». Его набрали и сверстали в типографии 11-й гвардейской армии. Поздним декабрьским вечером укутанные в одеяло формы она повезла на саночках в типографию облместпрома на улице Степана Разина. Там и был отпечатан двухтысячный тираж новорождённой газеты.

При всём уважении к журналистам тех лет нельзя сказать, что газета полно отражала трудную жизнь народа. Её давили официоз, партийная тема и жёсткая цензура. И открылась она крупным ликом «вождя всего прогрессивного человечества» Иосифа Сталина. Но во все времена неуёмно было желание журналистов быть ближе к людям не фразой партидеологов, а сутью своей публицистики. Журналистский поиск  увенчался успехом в мае 1948 года, когда в газете была открыта страница писем трудящихся. В девяностые годы её переименовали в «Глас народа». Невесть какое открытие - кажется сейчас. А тогда это был выход на диалог с читателями. Золотой жилой для журналистов назвал полосу писем ветеран войны, 18 лет заведовавший отделом советской работы, Степан Савич Гриньков. Опыт газеты обобщила центральная «Правда», подчёркивая, что «диалог с читателем удался». Более того, формы и методы работы с письмами в «Калининградке» были отражены в одном из учебных пособий по журналистике – «Газетные жанры». 

Поток писем в газету рос как снежный ком и исчислялся десятками тысяч в год. «Мы делаем газету руками народа и для народа», – говорил редактор Василий Константинович Грудинин, анализируя на планёрке текущую почту.

Работавшие с ним называли его журналистом ленинградской школы. И не только потому, что ещё в 30-е годы он окончил Ленинградский институт журналистики. Ему довелось всю войну пройти начальником военного отдела «Ленинградской правды». Именно «пройти». Через фронт и блокаду. С ним редакции было понятно, что мало назвать часть Восточной Пруссии Калининградской областью. Надо, чтобы появилась такая общность людей – калининградцы. Как семья. А для этого есть возможность: совместное ведение народного хозяйства, поиск нового – везде и во всём. «И газета, – определял Грудинин, – это тоже поиск нового».

Его преемник, Лев Михайлович Скрипченко, развивал эту традицию, часто напоминая журналистам: «Газета – не протокол. Надо гнать скуку даже из так называемых деловых материалов».

Кстати, о протоколах в прямом смысле слова он имел «хорошее» представление – был одним из осуждённых по «Ленинградскому делу». «Идеологический диверсант» отсидел пять лет. Освободила его смерть вождя. Вернуло в журналистику «посткультовское» время. 

Партийная власть что-что, а работать с кадрами умела. Руководить редакциями доверялось только профессионалам. Скрипченко сменил Пантелеймон Александрович Пономарёв, восемь лет руководивший пермской «Звездой» – одной из лучших областных газет страны, потом – «Уральским рабочим», журналом «Сибирские огни». Он, как и предшественники, не мог избавить газету от «обязаловки», но был глубоко убеждён, что творческому поиску есть место и в партийной прессе. «Главный источник информации – общение с народом, – внушал он корреспондентам. – Настроение людей, их потребности, что может быть важнее? Надо это учитывать». 

В современной российской прессе это мало кому нужно. А если и нужно, то лишь в период предвыборных кампаний…

А тогда появлялись публикации, учитывавшие мнение людей – прямо и между строк. Возникли рубрики типа «Письмо позвало в дорогу». Вышел даже номер,  целиком составленный из читательских писем. Нарастала острота критики. Журналисты-фронтовики в газете продолжали свою войну с бюрократизмом, самодурством, комчванством. Я застал их, делая первые шаги в газете. 

Как сейчас, вижу Бориса Григорьевича Штельмаха в форме офицера польской армии, увешанного нашими и «их» орденами. В шуточном куплете рифмовали «мудрый Штельмах» и «шельма». Его лицо – просто образец абсолютного спокойствия. А «шельма» – от умения докапываться до ключевых фактов в исследуемой проблеме.

Вот корреспонденция «Сто сорок одна графа». Посидел Борис Григорьевич с главным зоотехником за месячным отчётом о его работе. И стал вышибать бюрократическую дурь из села. 

Если уж начал вспоминать «сельхозников», то тут нет картины наших полей и людей без Ильи Дмитриевича Жернакова. Привычная фраза: «Сменил  шинель на…» На что?  Не знаю, было ли у него в 1947-м пальто или телогрейка? Знаю, что пришёл он из фронтовой дивизионки в «Уральский рабочий», а год спустя приехал в Калининград. 

Его очерками зачитывались селяне, стихами (он был членом Союза писателей СССР) – горожане. Мне запомнились его «Труженики и дармоеды». Понятно о чём. Сам труженик – он «оттрубил» в газете не один десяток лет. Его окно в конторе гасло последним. Приходишь – он уже на месте, уходишь – он ещё пишет. Лицо Ильи Дмитриевича рано иссекли глубокие морщины – следы пережитого в войну. Но о себе он не говорил, жил чужими судьбами. Впрочем, в очерке судьба героя не может быть чужой. Уровень сопереживания журналиста аршином художественной литературы не измерить. Это когда перо – от сердца, повествование – от факта, а не от вымысла.

Напомню, что пишу о времени, когда живое слово на фоне косноязычной лексики официальных публикаций имело особую ценность. Право руководить другими в редакции определялось не столько способностью править «официоз», а это требовало особой мозговой эквилибристики, сколько творческим уровнем, высотой публицистической планки, которую ты можешь взять сам, прежде чем станешь требовать этого от других. 

Яков Абрамович Зарахович – журналист из той же армейской газетной обоймы, фронтовик. Его едкие, остроумные фельетоны люди пересказывали друг другу. 

Но в редакционной текучке ему доводилось не только выдавать «перлы» (из одних «перлов», говорили в секретариате, бывает только перловая каша). В 1952 году он написал статью «Обыкновенный день», где, рассказывая о семье рабочего вагонзавода Архипа Алексеевича Леонова, допустил маленький «прокол»: назвал его сына Алексея, «хорошиста», отличником. Вот и пришлось будущему космонавту, чтоб преодолеть насмешки друзей, напрячься и исправить свои четвёрки. Знаменитый земляк, много лет спустя, вспомнил об этом в телепередаче «Документальный экран». Кстати, после полёта в космос, в первый же приезд в Калининград он навестил автора того, давнего материала на его квартире. 

Зарахович объединил вокруг газеты поэтов и прозаиков, сам руководил этим литобъединением и умудрился ещё наладить выпуск литературно-художественного альманаха «Калининград». Писал повести и документальные вещи. Из-под его пера вышли первая книга о янтарном комбинате, повесть «Маляс», окрашенная хорошим еврейским юмором, роман «Сокровища кардинала». 

Подвижный, невысокий, чем-то напоминающий Жванецкого – и внешне, и способностью на ходу парадоксально мыслить, импровизировать – он, конечно же, был лидером и ведущим пером в редакции. Руководил отделом информации, добился, чтобы, независимо от вёрстки, до последней минуты набора, свежая информация со словом «вчера» попадала в номер. 

Журналисты послевоенного времени закладывали профессиональные традиции «Калининградской правды», которые потом трансформировались в самые различные формы подачи материалов, модели самой газеты…Что-то повторялось, что-то начисто исчезало. Но не повторятся эти люди. 

Называю их в тексте именами с отчеством, до сих пор чувствуя себя учеником, хотя мне на первом же уроке «взрослый» Михаил Григорьевич Смех сказал: «У журналистов отчества не бывает». 

Печатался он под псевдонимом М. Маркишев. Как и многие ветераны, прошёл войну с дивизионкой, потом была «Ленинградская правда», откуда его зазвал к себе в «Калининградку» Грудинин. Спецкор, ответсек, завотделом культуры – нигде, шутили в конторе, «от Смеха не смешно». Он просто не терпел поверхностных материалов, требовал глубокой проработки темы.

«На что тут обижаться? – спрашивал Миша с мягкой улыбкой, возвращая на доработку материал.» Его собственные публикации отличались  как раз тем, что требовал от других: добротностью, высоким литературным уровнем. Если он брал статью с первого предъявления, сам факт уже был высшей похвалой. Я испытал это, работая в «молодёжке», когда принёс ему рецензию на книгу «Нюрнбергский эпилог». 

Его крупную продолговатую голову венчала лысина многолетней полировки. Глаза умные, добрые. Помню, как мы «доставали» влюбившуюся в него молодую красавицу коллегу: «Ну что ты в нём нашла? Ему уже за полтинник!» Она парировала: «Вам, пацаны, этого не понять».  Смысл таких отношений мы поняли позже. А тогда, наверное, только завидовали, глядя, как она садится в «Победу» Смеха. Он был в конторе единственным счастливым обладателем такого авто.

Когда Смех заведовал отделом культуры, ему принёс свой рассказ «Рассветы над рекой» офицер Валентин Ерашов. Он его опубликовал, а после демобилизации Ерашов стал работать у него литсотрудником. Смех не умел прощать небрежностей, а Ерашов не позволял себе их допускать. Он успевал ярко писать в газету и работать над своими повестями и рассказами. С таким же названием, как первый рассказ в газете, вышла и первая его книга, затем появились «Человек в гимнастёрке» и «Человек  живёт на земле». Поработал он в редакции заведующим отделами культуры, советской работы, затем возглавил Калининградскую писательскую организацию. За свою подпись под обращением в защиту Королевского замка получил внушение от первого секретаря обкома партии (эта беседа стала фрагментом его биографической книги). Кстати, удар обкома за письмо, которое подготовили мы – молодые журналисты, – он принял на себя. Продолжил свой писательский путь он в Москве, где новые его романы и повести получали высокую оценку.

Но, понятно, газета - не литинститут. Её партийная принадлежность требовала и слова, и дела. А дело, по мысли идеологических рулевых, должно было преимущественно отражаться в публикации обязательных сводок с полей и ферм, рыбацкой нивы, показателей производительности труда на заводах и фабриках. Нелёгкой ношей обременены были редакторы и корреспонденты. «Направляющая и вдохновляющая» сила так или иначе влияла на газету. Появлялись публикации типа: «Готовь коня к севу», «Пора сеять кукурузу» (шутка ли, отношение к «царице полей» контролировал сам Хрущёв!) или «Сохранить поголовье крупного рогатого скота». Газету обязывали публиковать месячные задания: сколько сдать молока и мяса, сколько свинок случить для разовых опоросов.

Разрушить это газета была не в состоянии, но в отдельных публикациях такие посягательства были. Тут, забегая вперёд, надо упомянуть Олега Котова и Марию Игруеву, которые своими профессиональными с точки зрения глубокого понимания проблем сельского хозяйства, корреспонденциями воспитывали  тех, от кого зависела судьба отдельных хозяйств и отрасли в целом.

В эту деловую публицистику Олег Котов мастерски включал «человеческий фактор». Село он знал изнутри – до газеты заведовал совхозным отделением. Написал о наболевшем. Его письмо «откопал» в куче других Илья Жернаков, пригласил в газету. Последние лет 12 Олег печатался под псевдонимом О.Иванов. Его фельетоны всегда были с сатирическим жалом. Разили глубоко. 

Многие власть имущие и тогда не задумывались, и теперь не хотят понимать: журналисты для того и существуют, чтобы тайное стало явным, если не сегодня – то завтра, не завтра – так через годы. Может, мы присяжные суда истории? Или общественные обвинители? Нашу профессиональную память не выбросить за борт истории, не вышибить ударом трубы по башке…

P. S. Продолжение истории «Калининградской правды» - в следующую пятницу.





Возврат к списку