Рыбацкий адмирал


С днём победы

04.08.2017

Рыбацкий адмирал

Есть близ памятника 1200 гвардейцам в Калининграде одно историческое место, о котором знают только старые рыбаки-уэловцы, которые зовут его по имени своего знаменитого начальника – парком Студенецкого. 

Здесь собирались после рейсов капитаны и матросы, морские волки и салаги. Приносили с собой кто что. Конечно, водочку, селёдочку, лучок, огурчики. Встречались те, кто рыбачил иногда в одних квадратах, а пожать друг другу руку ситуации не было. Только в эфире контачили. И то вместо «здравствуй» звучало: «Сколько поднял?»

А тут, наконец, и за жизнь земную поговорить можно, покачиваясь не от волны… 

Как узнал Николай Иванович Студенецкий о парке своего имени, рассказал мне капитан дальнего плавания Евгений Мухин:

– Однажды на утреннем совещании капитанов в УЭЛе (оно почему-то называлось «графиком») Николай Иванович, открыв все окна и проветрив кабинет, грозно поискав глазами (он это умел), спросил:

– А где Климович?!

Тишина… Затем – голос:

– В вашем парке.

– В каком ещё моём? – с недоумением спросил начальник.

– В парке Студенецкого, мы так его зовём.

 – Да, да, – дружно подтвердили все.

Николай Иванович отвернулся к окну, минуты две стоял молча, смотрел на наши ржавые СРТ, исхлёстанные волнами, стоявшие у причала в три-четыре корпуса, затем наклонился и что-то долго искал в ящиках стола. Но мы, нормальные морские работяги, а может быть – ненормальные, понимали, что он просто прячет влажные глаза: получить от нас такое признание было непросто…

И вот спустя не один десяток лет, 2 мая 2006 года, Евгений Ильич Мухин решил собрать бывших уэловцев. Клуб капитанов известил в СМИ о сборе на месте традиционных встреч: «Все, кто стоял по пояс в рыбе, кто целый день крутил штурвал, приглашаются в парк Студенецкого 2 мая в12.00. Аврал!»

Кто мог прийти и приковылять, преодолевая недуги, пришёл. Как встарь, с бутылочкой водки, селёдкой, огурчиками собственного соления. Вот так после рейсов всё и происходило в этом парке. Разве с той разницей, что тогда из кустов появлялся какой-нибудь бич со своим стаканчиком и ножичком.

Всматриваюсь в лица… Дорогие мои капитаны! Тут каждый – легенда, у каждого сердце посечено стрессами. От швартовок в шторма, потерь тралов, пробоин и борьбы за живучесть…

–Помянем тех, – поднял стакан капитан Мухин, – кто не вернулся с моря. Их около двухсот. Ни могил, ни креста на берегу, куда бы родственники цветы принесли…

Минута молчания. Все застыли в скорби.

– Мы-то уходим естественным путём, – продолжил Мухин, – а за ребят обидно! 

Потом рыбаки вспоминали минувшие дни: кто, где с кем ходил. Слышны были реплики: «Не помнишь, что я у тебя начинал матросом, а потом догнал – капитаном!»

И дочь Студенецкого пришла. С пригорка крикнула: «Ура УЭЛу!» Троекратное «Ура!» прозвучало в ответ от помолодевших капитанов.

Многие пришли. И как встарь, для прикола, резали огурчик на 20 равных частей, клали на маленький кусочек хлеба, предупреждали: «Не ешь сразу, это на два раза!»

После того как помянули друзей, не пришедших с морей, провозгласил Мухин тост: за рыбака номер один, незабвенного Николая Ивановича! В этом году ему бы исполнилось 96 лет. Все дружно подняли стаканчики. 

Кто из рыбаков пятидесятых – восьмидесятых годов не знал Студенецкого? С его именем связано возрождение рыбного порта и развитие колыбели рыболовного флота области – Управления экспедиционного лова, УЭЛа. 

Старые моряки рассказывают о Николае Ивановиче истории романтические и драматические, на первый взгляд невероятные, отмечая его необычайную находчивость, везение и успех, которые ему постоянно сопутствовали.

Одна из таких историй мне вспомнилась во время нашей беседы в рабочем кабинете Николая Ивановича в порту. Услышал я её впервые на СРТ-4192 «Наварин».

Когда в шторм водяной глыбой придавило палубу и волна, прогулявшись от борта к борту, ушла прочь, захватив с собой несколько бочек и буй, а следующая всё это вернула на место, вахтенный помощник заметил:

– Вот так и со Студенецким было…

И рассказал, как в шторм выбежал на палубу Николай Иванович вместе с добытчиками спасать сети. Несколько раз ему удалось переиграть волну. Но в последнем рейде на палубу она швырнула ему под ноги дель, запутала и утащила за борт. А другая шальная её «подруга» поставила Студенецкого, целёхонького, с сетью на палубу.

…В разговоре на вечную, как море, тему о романтике я пересказал Николаю Ивановичу услышанное на промысле и спросил, так ли это было.

– Было, – улыбнулся он, – но не такого уж целёхонького. Чуть помятого и промокшего меня выкинуло. Хорошо не на винт... В море чего только не бывает. Стихия с каждым знакомится по-своему. И это такая, знаете ли, «знакомая», что стороной её не обойти никак… Но, на мой взгляд, романтику моря зря иллюстрируют всякой там экстремальностью. Это – работа, напряжённая, творческая… Войну, кстати, тоже называли работой… Мне нравится, когда рыбака именуют  тружеником моря.

Таким тружеником был он и сам. Успел походить под командованием известного русского капитана Петра Андреевича Полисадова, именем которого названа бухта на Новой Земле, отличиться в первой пятилетке (именно тогда он был награждён первым своим орденом – «Знак Почёта»), пройти войну на Северном флоте, возглавить зверобойную экспедицию и экспедиции калининградских пионеров Атлантики.

– Но не «успел» на Гражданскую 
войну, – грустно улыбнувшись, сказал Студенецкий. – В партию-то мне давали рекомендации коммунисты Мурманского тралового флота – участники Гражданской. Я тогда был матросом на рыбном траулере №26 «Треска». Завидовал им, считал, что самое интересное выпало на их долю, а мне уж мало чего досталось… Но жизнь не скупится на испытания каждому поколению. Надо только ориентироваться на глубину, опасаться мелей да камней.

Тут, я полагал, Николай Иванович и выйдет на примеры испытаний, выпавших на его долю. Есть о чём рассказать рыбаку, начавшему плавание с деревянного бота, а сегодня командующему целым флотом, оснащённым новейшей техникой. Есть чем поделиться человеку, прошедшему жизненный путь от беспризорника до заслуженного работника рыбного хозяйства республики.

Но он стал рассказывать об испытаниях, выпавших на долю тех, кто был с ним рядом: Героев Социалистического Труда Бориса Супруненко, Ивана Алексеева, Алексея Преснякова, Григория Носаля, Аркадия Цыганкова, Авенира Сухондяевского. Прославленных рыбаков, пробивавших штормовой щит Атлантики, доказывая, что возможен там зимний, а значит – круглогодичный, промысел рыбы, бравших рекордные уловы в любой промысловой обстановке.

И он опустил в этом рассказе ситуации, где всё определяла его роль – начальника и наставника.

Память его прочно держала многие подробности, хранила дословные тексты радиограмм и переговоров с промыслом. И, слушая Николая Ивановича, я представлял ту беду, что грозила всему рыбопромысловому флоту с уходом первой калининградской плавбазы, «Тунгуса», на длительный ремонт. Представлял механика этого парохода Бориса Андреевича Супруненко молодым, листающим страницы блокнота в кабинете министра рыбного хозяйства Ишкова: тогда он «привёз» с моря в Москву свои выкладки, как собственными силами, не покидая промысел, отремонтировать судно.

Так и пришла на флот идея саморемонта. Безумная для иностранцев и такая передовая для народа, привыкшего преодолевать трудности ещё со времён первых великомучеников на Руси.

– Наши Герои Соцтруда всегда оставались героями, – говорил Николай Иванович, вспоминая эпизод за эпизодом.– Борис Супруненко потом на «Юрии Долгоруком» ходил  главным механиком. Там, когда в шторм ночью случилась в машине авария – оборвался фланец масляного трубопровода, он по раскалённым трубам прополз под турбину и в адской жаре поставил заглушку, чтоб потом заварить фланец.

Так оно и было: всегда оставались героями в рыбацких буднях те, с кем Студенецкий начинал свой путь. Сколько раз спасал орудия лова Алексей Пресняков, в ураган, рискуя жизнью. Какое мужество и самообладание проявил Григорий Носаль, борясь за живучесть судна, устраняя пробоину, полученную траулером во льдах Девисова пролива…

С их именами связана вся история Калининградского рыбопромыслового флота, всё, что начиналось здесь впервые.

Впервые капитан дальнего плавания Иван Алексеев стал применять эхолот для разведки косяков рыбы. А до этого, смешно сказать, вспоминал Студенецкий, даже на «Тунгусе» основным прибором для поиска был градусник. Воду зачерпывали за бортом ведром через определённый интервал времени и замеряли температуру. Искали «стыки» холодной и более тёплой воды, чем больше разница, тем выше шанс выйти на большое скопление сельди. Первым Алексеев отправился и на освоение Центральной Атлантики. 

Николай Иванович гордился своими «первыми». Ему представлялось, что «слава тех дней не померкнет никогда». Все будут помнить, что первым раздвинул горизонты поиска новых районов и повёл в тропики БМРТ «Казань» Авенир Сухондяевский, первым взял 130 тысяч центнеров рыбы Григорий Носаль, что самой высокой добычи рыбы среди однотипных судов добился на СРТР-9051 «Озёрная» Аркадий Цыганков. 

Он начинал с ними, а они – с ним, в 1950-х, когда основу рыбопромыслового флота составляли средние рыболовные траулеры, а большой удачей считался годовой улов в десять – двенадцать тысяч центнеров рыбы… А позднее, в 1975-м, они, его капитаны «уэловской школы», на современных траулерах стали добывать в год по сто тысяч центнеров и более.

Он был с ними в трудные минуты – не знающий растерянности руководитель. А более всего восторгала в нём незаурядная находчивость, способность мгновенно оценить ситуацию и извлечь из неё единственно приемлемое решение.

Это своеобразно проявилось в одной из первых экспедиций калининградских рыбаков в Северную Атлантику. Случилось так, что из-за непогоды и отсутствия точных карт наше судно попало в чужие территориальные воды. Рыбаков арестовали. Перед судом предстали руководители.

Обвиняемые перед началом судебного разбирательства были обязаны – таков ритуал – дать клятву говорить правду и только правду. 

Произнести её нужно, держа в руках Библию, а затем следовало поцеловать прикреплённый к обложке крест.

Николай Иванович и не подумал протянуть руку к библии. Он внимательно посмотрел на судей, обеспокоено переглянувшихся во время этой затянувшейся паузы, и спокойно заявил:

– Я коммунист. В бога никогда не верил и не верю. Поэтому клятву на кресте считаю безнравственной…

Это вызвало замешательство. Судьи стали между собой переговариваться. По юридическим нормам страны без такой клятвы судебное заседание не проведёшь. С другой стороны, можно ли на ней настаивать, когда перед судом – атеист? Как выйти из этого тупика?

Николай Иванович быстро нашёл способ снять возникшую проблему, приблизив ситуацию к установившейся традиции.

– Вот самые близкие мне люди, – сказал он, достав из кармана кителя фотографии жены и детей. – Я храню их у сердца. Сей и их жизнью клянусь говорить правду и только правду!

После длительного совещания судьи «в порядке исключения» приняли столь необычное обязательство Студенецкого.

А семьёй  Николая Ивановича был весь флот. Его дочь Татьяна говорила мне: 

– Нам казалось, папа за рыбаков переживает так же, как за нас. Он очень близко принимал к сердцу любую утрату в море.    

Между тем суда и люди уходили на дно морское не так уж и редко. Чаще – от коварства стихии, только легче ли было ему от этого…   Он больше других знал, как таскает корабли на своих горбах море и чего от него можно ждать.    

Однажды, начав интервью в его рабочем кабинете, мы заканчивали  разговор у него дома. Я никак  не мог оторваться от удивительных работ из корней, которыми была заставлена комната. Большинство этих корней, отполированных волнами залива, он привёз с Куршской косы, «подсмотрев» в них фигуры диковинных животных, необычные формы и линии деревянных скульптур. Нехитрыми приспособлениями Николай Иванович «дорисовывал» их и дошлифовывал. Этих работ хватило бы на целую выставку. И здесь ярко проявилась природная находчивость Студенецкого — дар мгновенно выделять главное. 

– И всё же, – спросил я, рассматривая с разных сторон его последнюю незавершённую работу, – наверное, есть время, когда отступают волнения и заботы?

– Вы имеете в виду корни? Да, они помогают спокойно размышлять, осмысливать пережитое.

– А как вы назовёте эту птицу? – протянул я корень с чётко выраженным, вверх закинутым клювом.

– Это не птица, – мягко поправил меня Николай Иванович, – это птенец, только расправивший крылья… Ему лететь дальше меня… Такой я вкладываю в это символический смысл.





Возврат к списку