Хозяин залива


С днём победы

01.09.2017

Хозяин залива

Так называли в рыбколхозе бригадира рыбаков прибрежного лова. Не знаю, как сейчас, но в моей памяти о рыбаках океанического и прибрежного лова осталось ощущение, что у каждого из них были свои боги, свои педагоги. В корабельных кубриках и каютах они были героями устного морского творчества. Такими живыми нитями прошлое связывается с будущим, сохраняя образы тех, кто был до нас. Хочу рассказать об одном из них. 

Борис НИСНЕВИЧ

Никто в нашей части Балтийского моря не добывал столько угря и не знал так его инстинкты, привычки и образ жизни, как бригадир рыбаков прибрежного лова рыбколхоза «За Родину» Василий Моисеевич  Андросович.  Не изменяла ему рыбацкая удача и в работе со ставными неводами на добыче салаки, леща, судака. 

Ещё при первой встрече с ним на его бригадном стане близ Бальги я сразу почувствовал в нём хозяина залива. Во время разговора он перебирал сетное полотно, отыскивая для крыла невода то, что с более толстой ниткой.

– Вот наблюдаем и знаем, какого возраста, какой длины и упитанности рыбу ловить, какую ячею взять на сети. Знаем, где да когда она лучше питается, лучше нагуливается. Места нереста и икрометания знаем и многое другое. Только всё это не для того, чтоб рыбу перехитрить или рыбоохрану обвести. А чтоб взять разумно, по-хозяйски такую толику, что не во вред, а скорее – на пользу.

Лов угря для Андросовича – встреча с таинственной страницей «биографии» моря. Жизненный цикл этой рыбы в течение сотен лет был загадкой для естествоиспытателей. Каких только версий не существовало о размножении угрей! Аристотель считал, что они прибывают из так называемых недр земли, из мест, где происходит сильное гниение. Плиний Младший утверждал: при размножении угорь трётся о камни, от его кожи отрываются куски и становятся новыми угрями. Иные, более поздние авторы толковали, как можно произвести мальков угря, бросая в воду лошадиные волосы… 

Уже разгаданы многие загадки: ясно, как из личинок самих угрей в океаническом инкубаторе зарождается новая жизнь. Ясно, что, явившись в солоноватый Вислинский залив трёхгодовалым малышом без чешуи, угорь живёт здесь восемь – десять лет, а затем отправляется в долгий путь за семь тысяч километров от Европы – в Саргассово море, к своим бермудским нерестилищам. Здесь свершается таинство продолжения рода, после которого взрослые угри погибают во имя потомства.

Наблюдательный угрелов Василий Моисеевич замечал, как изменяется угорь, готовясь к дальнему странствию. По тому, как увеличиваются глаза и темнеет окраска, определял, что его организм уже начинает приспосабливаться к жизни в море. И всё же он всегда оставался для него загадочным существом. Почему покидает свой дом-залив и идёт путём, погубившим его родителей? Откуда у него такая удивительная ориентация? По каким навигационным «огням» идёт в открытое море, что служит компасом этому странному «мореходу»? 

Большая часть его загадочной жизни проходит в заливе. Андросович знал, где угорь охотится по весне за мелкой салакой, где довольствуется прочей живностью или икрой. Его ловушки всегда оказывались в местах наибольшего скопления этой рыбы. Такими же, как у него, вентерями промышляли все, но секрет его удач постичь не могли. В путину «прибрежники» говорили мне:

– Чего-то Василий таит! 

– Что таить-то? –  недоумевал он, когда я допытывался, есть ли у него свои секреты.

– Наблюдательность…Так это ж доступно каждому… Вот у угря отличное зрение – он и ночью охотится. А у рыбака для охоты всё: и зрение, и слух, и память… Ведь даже самые совершенные орудия лова рыбу сами собой не возьмут. Они-то не понимают, что чайка сказала, как вода прогрелась, чем рыба нынче кормиться будет. Это знают рыбаки. Многое в заливе повторяется, но многое и меняется. Не у всех хватает воли искать, переставлять десятки раз орудия лова. Иные поставят – и ждут удачи. А мы не ждём, идём ей навстречу…

Каждый, кто в весеннюю салачную путину бывал на заливе, любовался рассветами над водной гладью, наверняка встречал небольшие катера и боты, буксирующие вереницу байд. Но не каждый представляет напряжённость рыбацкого труда в заливе, понимает, что это значит – «вылить рыбу» или поставить ловушку, построить большие, «светлые» заходы косячной салаке. 

Со стороны лов в заливе не представляется ни трудным, ни опасным. Только встав в лодку у салачного невода, когда рыбак покрасневшими пальцами, презирая рукавицы, не дающие почувствовать сеть, начинает подъём сливной части, поймёшь, что это за работа. А каких трудов стоит снять ловушку и крыло невода в преддверии шторма, на волнении! Промысел ставными неводами требует от бригадира и ловцов находчивости, большого физического напряжения и выдержки: не случайно мужчины из рыбацких посёлков, которые ходят на судах океанического лова, не считают свою морскую «рыбалку» труднее прибрежной.

Залив – тихий только с виду. Он знает немало трагедий с тех пор, как человек познал вкус его рыбных запасов. Сравнительно небольших глубин всегда достаточно, чтобы с мачтой накрыть шхуну, бот или фелюгу. Условия плавания здесь хоть и кажутся несложными, но вовсе не исключают риска и требуют хорошей морской практики.

Однажды, получив штормовое предупреждение, Андросович решил оставить сети и вернуться в свою бухту. Северо-западный ветер меж тем не ослабевал, а усиливался. Находящиеся на борту ловцы чертыхались, проклиная погоду. Один из них предложил:

– Может, поспеем вылить салачку?

– Поспеем, – в тон ему ответил бригадир, – если богу прикажешь, чтоб не дул.   

Вскоре из-за плохой видимости уже нельзя было найти входные вехи. Сильная бортовая качка грозила судну опрокидыванием. Андросович понимал, что при маневрировании это вполне может произойти… Мотолодку заливало водой – её беспрерывно откачивали. Он принял решение – идти к наветренному берегу. Опасаясь сильного порыва ветра, хотел было выбросить судно на береговую отмель. Но в последний момент передумал, стал на якорь под самым берегом и велел подрабатывать двигателем, чтоб мотолодку не сорвало. Когда шторм утих, снова взял курс к своим ставникам.

Котлы невода кишели салакой. Андросович проверил его крылья, убедился, что положение невода в воде не изменилось.

– Ну, вот и поспели, – сказал удовлетворённо проявлявшему вчера нетерпение ловцу.

– А я уж представлял, как по мне на берегу плачут, – откровенно сознался тот.

– Комбинат по нас плачет – рыбу ждёт, – подбирая вытянувшиеся под нагрузкой канаты, заметил бригадир.

Они и на этот раз появились у причала первыми. Диспетчер традиционно пошутил: «Ночевал в заливе?» А ловцы, как обычно, спокойно поставили байды под разгрузку, и причальные насосы потянули салаку. В лучах восходящего над заливом солнца она заиграла ртутной струёй…

Калининградским заливом на послевоенных картах назвали часть Вислинского. Эту узкую длинную лагуну Василий Андросович исходил вдоль и поперёк до самой границы с Польшей. 

Залив слабо защищён от ветров. Природа не создала на его побережье удобных бухт, не подумала, как защищаться от волнения рыбакам. Поэтому и появились искусственные гавани в Светлом, Мамоново, Приморске, Ладушкине и у бригадного стана Андросовича. Несмотря на то, что по добыче рыбы он опережал планы, его постоянно мучило чувство ответственности за будущее залива. Он часто осматривал и изучал места нереста. Удобно ли будет здесь краснопёрке или чехони. Затапливал окутанные сетями старые автопокрышки: давно уже выяснил – это очень помогает рыбе отнереститься.

Он ухаживал за заливом, как хороший садовод за садом. В нерест, застав на берегу реки или ручья не в меру крикливую компанию, непременно призовёт к тишине.

– А чего тише-то?! Кругом никого! – бывает, возмутится горожанин.

– Тут рыба. В нерест она чувствует даже небольшой шум.

Терпеливо разъяснит  - почему. Может вспомнить и указ Петра I, запрещавший звонить в колокола при массовом ходе леща на нерест: «Батогами секли за нарушение».

Наше отношение к заливам привычно связано с отдыхом на природе, ушицей на берегу, прогулкой с ветерком на катере, вспенивающем волну.

– Совершенно недопустимо, – возмущался он, - чтобы любитель ходил на моторе. Нужно сесть на вёсла. В залив – только на вёслах! Водоёмы – как то хлебное поле. Разве можно себе представить, что по полю с пшеницей несутся, не разбирая дороги, подминая колосья, грузовики? Если по-настоящему любишь природу, то сможешь отказаться от тех удовольствий, что ей во вред.

Мне представляется, я надеюсь, будет так: любители станут ловить со специально организованных станций, где напрокат – плавсредства, снасти, где приёмный пункт, автостоянка. За рыбалку может быть установлена символическая плата. И лов – без ограничений: лишнюю рыбу сдавай по установленным ценам. Ведь многих интересует не столько добыча, сколько процесс. Как и охотников.    

Кстати, охотниками в его бригаде были все. Выходили на охоту коллективно. Добыча становилась хорошим подспорьем в общем котле. И к охотничьим угодьям относились по-хозяйски. Очищали их, заготавливали корма для зверя, сдавали государству мясо.

К Андросовичу, как к знатному охотнику, любил наведываться и сам хозяин области. Правда, закончилось это грустно. 

После публикации моего материала о знатном угрелове в «Калининградской правде» у главного редактора состоялся неприятный разговор с первым секретарём обкома КПСС. Тот поинтересовался, «с какого перепуга» героем газетного материала стал Андросович. Последовал ответ о его награждении орденом «Знак Почёта».

– Ну, получил орденишко, – раздражённо сказал «первый», – и что?

Истинная причина его раздражения выяснилась позднее. Во время последней охоты, когда «первый» сместился со своего номера, Андросович поставил его на место, как обычного нарушителя непререкаемых законов охоты. Для Василия Моисеевича на охоте ни рангов, ни званий не существовало. И напомнил он «первому» о его матери в самом неприятном контексте. Охотники знают, чем оборачивается смещение с «номера», особенно когда идут на кабана. 

Впрочем, сам Андросович по «первому» не скучал. Мы только посмеялись с ним над рассказанной обкомовскими шофёрами историей о том, как удостоенный чести выйти на охоту с хозяином области идеологический секретарь, завидев кабана, так сиганул на дерево, что потом его оттуда с трудом сняли. 

Разговор наш с Василием Моисеевичем случился на берегу залива, за его фирменной ухой. Немного выпили. И он сказал: «Под угря пить –  водку переводить!» И, действительно, она нас не брала.

Плоды прибрежного лова нам до сих пор доступны. Дают свежую рыбу заливы. Вернее сказать, отдают. И будет она, пока рыбаки не забудут заветы хозяина залива. И главный из них: не будешь ничего заливу отдавать — нечего будет брать.





Возврат к списку