Комсомольский бунт


С днём победы

03.11.2017

Комсомольский бунт

Одна из страниц истории молодёжной организации области. 

«Ты комсомолец? Да! Давай не расставаться никогда!..»Такая была песня. И другая: «Комсомол - нашей доблестной партии сын…» Сын копировал мать – КПСС везде и во всём: от партийной принципиальности до лицемерия во имя карьеры. Наверное, комсомольское прошлое мало кого теперь интересует. Но я уверен, главы той жизни нельзя отчёркивать на полях: такое может повториться под другим заголовком. 

БОРИС НИСНЕВИЧ

И в 1963-1968-м в редакции «Калининградского комсомольца» нам казалось творческое наше единение вечным, как в упомянутой песне. В «молодёжке» работали на редкость талантливые журналисты. Они не позволяли себе писать затёртыми словами, презирали штампы, стремились к самобытности и собственному стилю. 

Для оперативной газетной работы это не всегда было полезно. Пока, например, Валера Голубев занимался ювелирной обработкой фраз, актуальность материала пропадала. И хотя он сам как-то высказался по поводу одного автора, перегрузившего текст «перлами»: «Громче своего голоса не скажешь»,  – всю свою жизнь в журналистике придерживался самой высокой требовательности к слову.  Собственно, и появился в газете Валерий Голубев как представитель литературного объединения Ильи Баевского из города Гусева, имея за душой первый тонкий сборник стихов. 

Рядом с ним в отделе комсомольской жизни осиливал райкомовскую оргработу переводчик латышских дайн Феликс Скудра. В этом же «экипаже» дерзали бывший матрос-эсэртэшник Слава Карпенко и приехавший к нам из Питера Гриша Рыскин. Спорт тогда вёл Алексей Орлов – мой однокурсник по журфаку Ленинградского госуниверситета. А заместителем редактора был Алексей Солоницын, приехавший к нам из Риги с выговором в партийной карточке за срыв политического плаката. Где-то в «поддатии» он оторвал одну аршинную букву от плаката «Слава КПСС». 

Главным редактором был Алексей Авдеев, написавший позже книгу об Алексее Леонове «На земле он такой». 

Н

е лгать, писать о том, во что сам веришь, — было для нас негласным законом, хотя пробиваться через толстый цензурный асфальт было непросто. И это сказывалось на репутации газеты. Не случайно, когда молодой архитектор Лев Соскин обнаружил в облисполкоме письмо с резолюцией, разрешающей снос Королевского замка, он сразу же пришёл к нам. Но Авдеев мне отказал в публикации материала в защиту замка. «Я сам - за снос этого символа милитаризма,  да и цензор задробит», -  сказал он. Помог Наум Мар - известный публицист «Литературной газеты». В ней опубликовали письмо, нисколько не изменив мой текст. Наум только убрал из подписантов фамилии Нисневича, Карпенко и Голубева, объяснив нам, что это обнаруживает организаторов письма. Остались подписи участников штурма Кёнигсберга, героев войны, архитекторов, писателя Ерашова… Тут же, в стенах «Комсомольца», готовился текст письма в ЦК партии и сценарий вечера творческой интеллигенции в защиту исторического памятника. В «красном доме» о нас, как выяснилось со временем, по доносам всё знали. Реакция на письмо была немедленная. Тех, кто отказывался, утверждая, что заблуждался, не разобрался, миловали. Так, редактор телевидения заявил: «Выпивши был, подмахнул не глядя….» Его простили. Не простили главного архитектора города Владимира Ходаковского- ему пришлось расстаться с должностью.  «Ушли» из Калининг       радского госуниверситета Елену Мельникову: она распространяла среди студентов подобное письмо, отредактированное в нашей конторе. 

Меня прорабатывал секретарь обкома комсомола по пропаганде. После индивидуальной лекции о происках реваншистов, дал лист бумаги для раскаяния. Мне одного листа не хватило, чтобы изложить, чем ценен замок для истории мировой культуры. Он посочувствовал мне, сказав, что придётся отозвать комсомольскую рекомендацию в партию. А это означало, что о работе в Москве, в Агенстве печати «Новости», куда меня приглашали после защиты диплома, надо забыть.

Редактор нашей газеты, облечённый особым доверием обкома партии, был для свободолюбивых молодых журналистов, как они говорили, «в достачу». Он быстро вошёл в образ крупного руководителя. Всё меньше утруждал себя объяснениями решений по конкретным материалам, всё больше принимал волевых решений. В итоге внутренняя обстановка в редакции, связанная с методами руководства коллективом, накалилась добела. И так совпало, что одновременно мы вели борьбу за сохранение останков Королевского замка, которой он всячески противодействовал.

Толковый, литературно одарённый Алексей Авдеев в роли редактора оказался совершенно бездарным. На открытом партийном собрании с подачи Алексея Солоницына коллектив дружно просил обком партии освободить Авдеева от занимаемой должности. Реакция последовала немедленно. Беседовали с каждым и, насколько я понял после разговора с заведующим сектором печати обкома, которого мы между собой называли «Пачаму», о смене руководителя не могло быть и речи: «Если идти на поводу у всех, кто не доволен руководством, что ж тогда будет?»

И тогда мы – молодые горячие репортёры – в один день и один час положили на стол редактора заявления об уходе. Такого поворота событий не ожидали ни в обкоме комсомола, ни в обкоме партии. Сначала нас попробовали «расколоть». Первый секретарь обкома комсомола Михаил Шапаев, настроенный ко мне вполне дружелюбно, сам пришёл в редакцию и предложил, как он выразился, «компромиссный» вариант: «Ты остаёшься, чтобы сформировать новую команду! Мы тебе предлагаем последний мостик. Иначе все шлагбаумы опустятся автоматически».

Он хорошо знал ситуацию в моей семье. Жена в это время лежала в обкомовской спецбольнице, дочь – в детской. Шапаев  сказал, что в противном случае мою семью в «спецухе» лечить не будут. Мои коллеги тоже знали о моих семейных бедах и заявили, что если я останусь, то это не будет штрейкбрехерством. Но жена моя Наталья категорически отказалась от предложенных компромиссов. Между тем обработка бунтовщиков продолжалась. Инструктору сектора печати, взятому на повышение из районной газеты, Анатолию Лунину было поручено побеседовать с каждым. Надо сказать, что к этому поручению он отнесся своеобразно, как священник к таинству исповеди, выслушал каждого, не пытаясь переубедить.  

Поворот всех дальнейших событий был в том же ключе: всё было представлено так, будто не мы уходим, а нас «уходят». Для партаппарата и спецслужб очень важно было, чтобы информация о демарше молодых журналистов не просочилась на «проклятый Запад». Тем более что она так или иначе была связана с историей защиты Королевского замка. Поэтому и увольняли всех с «треском» – решением бюро обкома комсомола.

Это был спектакль в «лучших» традициях. За столом первого секретаря Калининградского обкома ВЛКСМ, как верховные судьи, сидели члены бюро. По периметру большого кабинета – заведующие отделами и инструкторы. Место вызываемого было у торца стола, напротив первого секретаря. 

П

риглашали по одному. Инструктор по кличке Коля Буслаев, за которого, как правило, переписывали материалы наши литсотрудники, зычным голосом читал нечто вроде обвинительного заключения: «Рыскин Григорий! Работает в редакции немногим более года! За это время проявил себя как личность конфликтная, уделял внимание не столько творчеству, сколько различным интригам…»

Рыскин, выслушав «обвинение» и поправив свои «троцкистские очёчки» (он, действительно, чем-то был похож на Троцкого), попытался рассмеяться:

– Это какой-то карточный домик! Потрудитесь привести хоть одно доказательство. Доказательств его «интриганства», естественно, не было. Другое дело – его газетные материалы: они всегда были объективны и доказательны.  

Впрочем, один из его материалов «припомнили», но не ему, а мне.

– Вы подписали репортаж Рыскина «От Шиллера до Иринки» (имелся в виду его материал под рубрикой «Навстречу выборам в Верховный Совет»). Что, с Шиллера начиналась советская власть?

– И с Шиллера, и с Гёте, – отвечаю я, намереваясь что-то напомнить о мятежном духе поэта.         

– Садись, незрелость!Но главная «незрелость» состояла в нашем «замковом процессе».


Славе Карпенко припомнили правку письма студентов университета в защиту этого памятника. Другим – подписи в коллективных письмах.А внешне всё выглядело «пристойно» и просто: обком комсомола не устраивали обстановка в редакции и качество работы журналистов. 

И, действительно, для уволенных бунтовщиков все шлагбаумы областных СМИ опустились. Исключение было сделано только для Леши Солоницына, что было для нас загадкой, открывшейся через несколько десятилетий. Его взяли главным редактором на телевидение в благодарность за стукачество.

Валера Голубев и Володя Шмелев устроились матросами на баржу в рыбном порту. Слава Карпенко надолго покинул пределы области. Феликс Кудра рванул на целину. Гриша Рыскин и Алексей Орлов уехали в Ленинград.

Моё изгнание из газеты затянулось на десять лет. Это не было изгнанием из журналистики, поскольку уже было не то время, когда ломали хребты без оглядки, но между тем это было то время, когда идеологические гайки были закручены и зашплинтованы всё тем же «материалом», именуемым «Партийная организация и партийная литература».

Друзья-рыбаки нашли мне должность инженера по технике безопасности в Рыбакколхозсоюзе. Когда я представил соответствующие документы в отдел кадров РКС, стало известно, что в обкоме партии мне «задробят» и эту работу. И тут сработала активность одного из стукачей. Дело в том, что мои друзья, возмущённые обкомовскими происками, решили написать в ЦК КПСС. Естественно, информация об этом обеспокоила руководителей «красного дома». Во время решающей беседы с председателем правления РКС Владимиром Васильевичем Колесниковым раздался звонок его «короткого» правительственного телефона. Он поднял трубку и привстал от неожиданности:

– Слушаю вас, товарищ Никитин!.. Да. Но мы ещё никакого решения не приняли. Решить положительно? Понял. Спасибо.

Колесников добродушно посмотрел на меня и сказал:

– Вот ведь сам секретарь обкома вас хорошо характеризует!

Откуда ему было знать обо всех тонкостях обкомовских игр… Колесников, выходец из астраханского простого рыбацкого народа, хоть и считался партийной номенклатурой, но в силу врождённого простодушия всё принимал на веру. Ему и в голову не мог прийти вопрос, с какого перепуга секретарь обкома по идеологии вдруг заинтересовался претендентом на должность рядового инженера?

Но говорят же: – «что ни делается – все к лучшему». У меня появилась возможность откомандировываться в рейсы на судах Рефтрансфлота, Запрыбпромразведки, публиковаться в газете «Водный транспорт» и литературно-художественных журналах. В составе комиссий Минрыбхоза СССР я объездил все рыбопромышленные бассейны страны. 

И в завершение этого «изгнания» после победы на конкурсе очеркистов был приглашен в «Калининградскую правду», где прошел путь от спецкора до главного редактора. 





Возврат к списку