Мы любим одну и ту же землю


С днём победы

01.02.2018

Мы любим одну и ту же землю

Как мы жили в «закрытой» области? В особом регионе Советского Союза, окутанном туманом некой секретности, куда иностранцам въезд был запрещён.



Борис НИСНЕВИЧ

Прежде чем взяться за эту тему, я решил посоветоваться с нашим вечным главным редактором Евгением Петровичем Типикиным. «Вечным» потому, что все, кто принимал и передавал эстафету журналистов послевоенного поколения, - его ученики. И ещё потому, что он, презирая идеологию изоляционизма, налаживал контакты с журналистами и деятелями культуры Польши и Германии (ГДР и ФРГ), считал абсурдными обкомовские указания предать забвению историю Кёнигсберга. При нём газета немало сделала для прорыва «блокады» нашего города.

Когда спустя четыре десятилетия после войны в советскую часть Восточной Пруссии впервые впустили известную журналистку, графиню Марион фон Дёнхофф, Евгений Петрович поставил в газету её «Путешествие в закрытую область» – очерк, опубликованный в западногерманской «ДиЦайт».

Графиня описывала свои мытарства, связанные с получением советской визы, и долгую дорогу из Берлина в Калининград. Вместо 600 километров ей пришлось проехать 1600, добираясь к нам через Варшаву, Брест и Вильнюс. Это был единственный путь, доступный для тех, кому удавалось получить «добро» на свидание с нашей «зоной».

Много позже, когда я брал у неё интервью в редакции «ДиЦайт» в Гамбурге, она вспомнила эту поездку. «Пассажиром» её автомобиля был… Кант – бронзовый бюст, отливку которого она заказала для Калининграда на премию имени Гейне. Рассказала, как нашла гипсовую форму этого бюста работы Христиана Давида Рауха – того, кто создал известную статую Канта в полный рост. Её в последний год войны графиня спасала от бомбёжки во Фридрихштайне (в 20 километрах от Кёнигсберга), под сенью парковых деревьев своего родового имения. После войны, узнав, что статуя исчезла, она нарисовала и передала в Калининград схему с указанием места фамильных захоронений.

 – Я полагала, что какой-нибудь сознательный комсомолец, принимая фигуру мыслителя за прусского помещика, мог закопать памятник там.

Кто только не пытался отыскать статую среди деревьев, посаженных предками Дёнхофф ещё в 1747 году. И мы с полковником милиции Николаем Сапрыкиным по «наводке» экстрасенсов поддались соблазну. Полковник подогнал туда экскаватор. Но наши раскопки ни к чему не привели… Я почему-то постеснялся рассказать графине, что хотел стать другим «сознательным комсомольцем». Впрочем, эта история – только небольшой побег от древа темы.

В восьмидесятые – девяностые годы граждане Западной Германии, из тех, кому дорога история Кёнигсберга, стали проявлять инициативу в восстановлении разрушенных памятников, создавать для этого фонды (Марион Дёнхофф открыла специальный счёт «Культурфронт Кёнигсберг-Калининград»), заваливать письмами председателя Калининградского отделения Советского фонда культуры Юрия Иванова с предложениями восстановить Кафедральный собор, домик лесника, домик Канта. Но Калининград, замечала графиня в своём очерке, был далёк от немцев, как Иркутск. Не только по расстоянию. Этот город, считала она, «герметически закрыт для иностранцев»…

Один корреспондент из Кёльна писал Юрию Иванову: «Что вы там у себя скрываете, что более тайное, чем видели на ваших наисекретнейших базах военный министр США и его окружение? Или сегодняшний Калининград – действительно сплошные, безобразные руины?» А спустя месяц, после просмотра появившегося в Европе фильма о нашем городе, он же восклицал: «Ничего не пойму. Город отлично выглядит. Почему же вы не хотите «открыться»?»

Евгений Петрович наставлял нас: «У каждой проблемы есть две стороны». И сейчас не случайно посоветовал: «Надо вспомнить, как  всё начиналось, как там нас изображали за колючей проволокой на морском берегу. Поищи эти материалы».

И я нашёл в своём архиве «Литературную газету» 1967 года с полосой, посвящённой Калининграду. А там – цитату из «Килернахрихтен»: «Курортные города Раушен (Светлогорск) и Кранц (Зеленоградск) обнесены колючим заграждением длиной до 4000 метров. В течение всего лета русские отдыхающие передвигаются здесь под наблюдением сидящих на наблюдательной вышке часовых. Между купающимися на пляже часто можно увидеть красноармейцев с автоматами, к которым примкнуты штыки…»

Жаль, что у меня не было с собой этой газеты, когда в новые времена стажировался в «Килернахрихтен». Посмеялись бы вместе с коллегами.

Но если вернуться к годам взаимного непонимания, то надо вспомнить, с чего начиналась новая родина для советских людей в Восточной Пруссии. Для тех, кто приехал сюда из республик Советского Союза, здесь всё было чужим и малопонятным: чужие поля, леса, луга, дома, руины…

 «Новопоселенцам учиться бы у вчерашних хозяев, впитывать культуру этого края, заимствовать их опыт и знания, а они ненавидели лютой ненавистью всё немецкое, отождествляя его по невежеству с фашистским. Что было – то было», - так писал Юрий Иванов в очерке «Путешествие из Калининграда в Кёнигсберг», опубликованном в 1989 году в «Известиях».

В далёкие от примирения годы бывшие кёнигсбержцы, не имевшие возможности вернуться в свой «город, знакомый до слёз», могли в своём воображении представлять эту часть и центр Восточной Пруссии чуть ли не зоной ГУЛАГа. Их терзали обиды за изгнание, хотя многие и понимали, что расплачиваются за преступления нацистов.

Как этот край делали «нашим»? Наверное, пришло время историкам об этом честно рассказать и проанализировать. Я только отмечу несколько штрихов. Была политика первого лица – первого секретаря обкома Коновалова: сделать из немецкого города русский. Повырывать «гнилые зубы» начиная с Королевского замка, повыковыривать люки с надписями «Кёнигсберг»… Надо было презреть всё немецкое, забыть принадлежащие мировой культуре имена. Я уже вспоминал, как меня «прорабатывали» на бюро обкома комсомола за репортаж,  опубликованный в «Калининградском комсомольце».

Интеллигенция Калининграда настаивала на «разгерметизации» области и, презирая запреты, вступала в контакт с немцами. Для посещения нашего города мало было иметь визу в СССР, нужно было ещё иметь специальное разрешение. КГБ отслеживало каждого, кто к нам приезжал. Как? Это отдельные детективные истории, когда никакие авторитеты не срабатывали при попытке проникнуть в «зону особого режима»: разворачивали и выдворяли из города журналистов, писателей, деятелей культуры ФРГ, приезжавших к друзьям и знакомым. Даже гостей Типикина, члена бюро обкома, не пощадили. 

А когда ворота в град Калининград со скрипом открылись и хлынули в область первые потоки ностальгических туристов, калининградцы и кёнигсбержцы стали по-новому осмысливать своё отношение друг к другу. Какие мы? Какие они? Для истории нашего края это, конечно же, не праздные вопросы. Почему эти немецкие старики, «божьи одуванчики», у которых под тяжёлыми сумками подкашиваются ноги, тянут подарки людям, живущим в их домах? А наши ветераны войны с бывшими солдатами вермахта опрокидывают по рюмке, чтоб у детей этого не повторилось. Столько трогательных сюжетов возникает, когда люди находят свои дома, сады, улицы детства, места встречи с первой любовью.

Хотели мы того или нет, их жизнь вошла в нашу. Люки выковыривали, «гнилой зуб» вырвали, а дух и душа этого города к нам вернулись. И вместе восстановили Кафедральный собор и многое из того, что, казалось, никогда не возродится. 

Что с нами  и с ними происходит? Ответ на этот вопрос давали публикации писем кенигсбержцев и репортажи наших корреспондентов о гуманитарных миссиях в газете. Гарри Штальцуз – мой старый друг из Киля, один из первых визитёров в наш город после снятия барьеров – ответил мне на этот вопрос, не зная, что он меня мучит. Передавая детскому дому сэкономленные его супругой Шарлотой 10 тысяч марок, он сказал:

 – Мы любим одну и ту же землю.

Эту его фразу я и вынес в заголовок своей статьи о нем.

Обозначу время: конец 80-х годов ХХ века. Время перемен, «нового мышления», «ускорения»… Всё это вместе называлось «перестройкой». Вызывало у многих людей вдохновение. Нам, калининградцам, особенно близки были мысли генсека Горбачёва об общеевропейском доме.

В атеистической области пробуждалась и церковная жизнь. Наконец можно было вслух заговорить о реставрации кирх и главного памятника религии и культуры в Кёнигсберге  –  Кафедрального собора.

Мою публикацию в «КП» на эту тему перепечатали «Московские новости», в том числе на немецком языке. Идея реставрации изначально принадлежала тогдашнему архиепископу Смоленскому и Калининградскому Кириллу. И первые практические шаги на этом пути сделал он, поэтому с особенным чувством вспоминается и первое его интервью нашей газете.

Он был моложавым черноволосым архиепископом, с первых слов интервью обворожившим безукоризненной образной речью. В моей практике было немало высоких деятелей, диктофонная запись речей которых, положенная на бумагу, становилась словесной кашей. Здесь же ничего не приходилось редактировать, не нужно было чем-то собеседнику помогать. Напротив, после общения с ним сам журналист становился лексически богаче.

Интервью вышло под заголовком «Дорога к новому храму». Я спросил: «Ваше высокопреосвященство, как у вас зародилась мысль поставить перед местными властями столь непростой вопрос – о восстановлении Кафедрального собора?» 

«Всякий раз, – ответил он, – когда я останавливался в гостинице «Калининград» и смотрел в окно, меня не покидали мысли о том, что наступит момент, и люди подумают: «Что-то надо делать с развалинами собора». Эти мысли возникли у меня года четыре назад, но я никому о них не говорил, потому что считал их фантазией – ведь в Калининградской области не было ни одного прихода, ещё не была восстановлена Юдиттен-кирхе, нынешний Свято-Никольский собор…

Ход моих рассуждений был такой. Кафедральный собор для немцев – это как для русских людей Успенский собор  Московского Кремля. Эта та реальность, которую нельзя победить.

Летом, на заседании руководства Всемирного совета церквей, с тем же намерением ко мне обратились руководители западногерманских церквей. Они дали понять, что, испытывая чувство вины за страдания, которые причинил народам Советского Союза и Европы германский фашизм, строго стоят на позиции признания территориальных реальностей, сложившихся в результате Второй мировой войны, включая присоединение части бывшей Восточной Пруссии к СССР. Евангелические церкви заинтересованы в том, чтобы сохранить памятники культуры, находящиеся на этой территории, так как они имеют общеевропейское и мировое значение, и надеются, что Калининград в будущем станет местом встречи Востока и Запада, местом приложения общих усилий для построения будущего». 

На вопрос о будущем собора, его новых функциях архиепископ Кирилл ответил так:

«Помимо того, что собор должен стать духовным и культурным центром, где будут проходить торжественные богослужения, представляю себе собор и местом в центре города, где люди могут уединиться, отрешиться от суматохи будней, подумать о вечном и суетном, о жизни, о себе, независимо от того, верующие они или нет… Идея заключается и в том, чтобы сам процесс реставрации имел духовное напряжение, чтобы это была не просто стройка, чтобы люди  понимали: совершается нечто великое. И после того, когда храм будет возведён, он должен стать местом встречи двух народов, символом примирения русских и немцев. Это должно быть место паломничества, совместных акций, встреч, размышлений. Собор должен сыграть свою примиряющую и объединяющую роль».

Не знаю, рассказывают ли экскурсоводы о роли архиепископа Кирилла в восстановлении Кафедрального собора. Знаю только, что миллионы марок на эти цели с немецкой стороны появились с его благословения.

Я встречался с ним и на открытии новых церквей в нашей области. Но особенно памятен праздник освящения храма Веры, Надежды, Любови и матери их Софии в Багратионовске. В его возведении есть и некоторое журналистское участие.

Всё начиналось с визита в редакцию отца Димитрия – духовного пастыря верующих Багратионовского района.  В жаркий летний день в чёрной рясе и босоножках на босу ногу он прошёл в кабинет и протянул мне ученическую тетрадь в клеточку, на развороте которой был нарисован храм с тремя куполами. Рассказал о своей идее - такой храм построить с помощью Божьей и людской. Он рассказал, в каких условиях ему приходится вести службу – в здании барачного типа, к «коему и дороги-то нет». Заверил: ему известно, как строятся церкви. И сам он готов этим заняться.

Всё это могло показаться чудачеством и фантазёрством, но был отец Димитрий деликатен и убедителен, в мирской жизни – рыбак, испытанный морями. Хотелось ему помочь. Позвонил знакомому банкиру и попросил серьёзно отнестись к визиту отца Димитрия, помочь ему с финансированием проекта храма. Одновременно попросил фотокорреспондента сделать снимки «объекта», где молятся багратионовские прихожане. «Калининградка» опубликовала снимки «дороги к храму» – огромные грязные лужи, раздолье для свиней, и ветхие сараюхи. А потом мы говорили на страницах газеты о проекте храма.

Так это начиналось. Завершилось же праздником освящения храма, когда люди шли к нему по выложенной цветами дороге и восхищались его златыми куполами, своеобразной архитектурой и красотой панорамы, открывающейся с возвышенного места, на котором он стоит.

После освящения храма, за трапезой, митрополит Кирилл согласился дать мне интервью. Разговор пошёл не только о храме в Багратионовске, но и о судьбе нашего края.

Он сказал: «Знаю, приезжали сюда заморские гости, ходили, недоумевали. Как это так, храм православный в Багратионовске поднялся. Русские – странные люди. Голод у них, разруха, а они храм строят, и с золотыми куполами! А вот почему мы это делаем? Почему построили храм Христа Спасителя? Во-первых, никогда храмы на Руси и на Западе в хорошие времена не строились. «От жира» храм Божий никто никогда ещё не построил. Лучшие творения нашего народа создавались в невероятно трудных условиях. Что, мы были богаче, когда Исаакиевский собор в Петербурге построили? А Кремль? Да ничего подобного! Способность в трудный момент оторвать от себя, от своего материального благополучия для создания  духовной доминанты – это специфическая наша черта.

И в сегодняшнем событии замечательном, как в капле воды, всё отражается: целеустремлённость, воля, вера, надежда, любовь и мудрость. Всё вместе. И поэтому я воспринимаю этот храм как некий символ, как знак возрождения и нашей прекрасной Калининградской области, и всей России...»





Возврат к списку