Паруса поэзии Сэма Симкина


13.10.2017

Паруса поэзии Сэма Симкина

В моём архиве хранится листок с чуть расплывшимися, на тонкой бумаге написанными фиолетовыми чернилами строками стихотворения. 













Борис НИСНЕВИЧ

Поясняю внукам: так писали в прошлом веке пером «Рондо», вставленным в деревянную ручку. Это было одно из первых стихотворений, которое Сэм Симкин принёс в «Калининградский комсомолец».
  
От чутких домоуправлений,
предупредительных услуг,
- Настало время отправлений,
без важных званий и заслуг,
без ваших дочек, прущих в жёны,
без огородного коня,
К чему быть скарбом нагружённым!
Он лишним будет для меня.
Мне ни прощенья, ни прощанья -
долой изменчивый уют!
И захмелевшие мещане
в меня застенчиво плюют… 

Вот так, с оплеухи мещанам, начинал свой поэтический путь Сэм. Название этого стихотворения стало и названием первого сборника поэта - «Станция отправления», изданного Калининградским книжным издательством в кассете вместе со стихами Вячеслава Евстратова и Владимира Корниенко.

А тогда, отдав лист машинистке, я сказал ему, что сохраню оригинал для потомков, хотя почерк на гения не тянет, буквы в два раза крупнее пушкинских и мохнатее, чем писанные гусиным пером. «Я согласен, не тяну, да и не тягаюсь,- сказал он,- в поэзии соревнуются только графоманы…» Он уже тогда обретал свой голос, искал свои неповторимые метафоры. В шестидесятые - семидесятые годы молодежная газета была приютом литературного объединения и начинающих поэтов.

«Калининградский комсомолец» имел почти официальное право на некоторое свободомыслие: прощались ошибки молодости. Свое место на литературных страницах находили и лирические стихи. В то время «Калининградская правда» печатала только маститых, идеологически подкованных стихотворцев. Приведу только одну строку той поэзии: «Реет флаг над облисполкомом…»

Ранние стихи Сэма тяготели к книжности и обожаемым им авторам - Бабелю, Багрицкому, Грину. Как эхо тех проб звучит в моей памяти: «И солнце отрубленной головой скатилось на дно оврага…»

Но был у него свой голос, который набирал силу вместе с жизненным опытом, переживаемым и пережитым. И вырывался он из глубин души. Мне его стихи запоминались сразу, их не надо было заучивать. Многие отражали часть его жизни и быта. Помнится, когда уехала его жена во Владивосток, появилось это стихо-творение:

Влача разлуку глухо,
Земля все так же вертится.
Я приложил к ней ухо
и слышу твое сердце.
Но далеко - далёко
оно стучит, как надо, 
из Владивостока 
до Калининграда.

Жили они в то время в комнатенке нынешнего здания мэрии, где окно выходило на Родину-Мать. Любовь их была глубока и неистова. Однажды я примирял их после того, как Сэм выбросил в окно пишущую машинку. О приключениях Сэма ходили байки самые разнообразные. Но, так или иначе, они были иллюстрациями его творчества. Мне рассказывали, что вместе с начинающим прозаиком Володей Дубровским Сэм посетил героя своего стихотворения – верблюда, в ночи преодолев ограду зоопарка, и читал ему:

Морскому зверю – море льется,
А вот пустынь не создают.
И скучно, скучно!
Не плюется
Цивилизованный верблюд. 
Здесь как в оазисе побеги
Цветут.
Служителей гурьба.
А он мечтает о побеге 
И копит мужество в горбах.

Далее шли проникновенные строки о том, как вспоминает верблюд жару в пустыне, где бьют его измученные люди, когда кончается вода. 

И, с долей юмора, - финал:
А по входным билетам честно
расхаживает праздный люд,
и никому не интересно, 
что слишком тесно здесь 
и пресно…

Верблюд, похоже, сочувствия поэта не оценил и юмор не понял, более того, он опроверг третью строку стихотворения мощным нецивилизованным плевком в автора и его спутника. 
Сэм не подтверждал и не отрицал эту байку. А другую он мне сам рассказал. Как однажды, выйдя из редакции на проспект Мира, остановил мусоровозку. Водитель оказался большим любителем поэзии, поехали они на Голубые озера, где Сэм ему прочел свои последние стихи, он расчувствовался, сказал: «Садись, я отвезу тебя в Москву, к Твардовскому!» Но далеко они не уехали – бензин кончился.

Сэм охотно читал свои стихи всем, кто любил и понимал поэзию. Когда в Калининград приехал московский прозаик Владимир Амлинский, мы небольшой компанией отправились на Куршскую косу, и там, на гребне дюны Эфа, на фоне озаренного закатом залива Сэм читал написанные в те дни стихи. 

Какой комфорт – мешок мой
односпальный,
мой кубрик,
мой кочующий блиндаж!
Но что не сделаешь,
что не отдашь,
когда в душе – разлуки след
- печальный,
когда застыл походный календарь,
и – ты
сквозь наслоения столетий,
как лебедь, умирающий в балете,
как листик, замурованный в янтарь. 

Амлинский Сэмиными стихами был очарован и зачарован. Потом, уже в городе, повторял отдельные строки из стихотворения «На охоте»:

«Тогда слеза ее прошибла
Совсем не хитрая лиса!»

Цитировал и другие строфы, застрявшие в его памяти. Его резюме было пророческим: «Из Сэма вырастет большой поэт».
Литературное объединение «Калининградского комсомольца» вмещалось в кабинет отдела культуры, которым я тогда заведовал. В его стенах звучали не только стихи молодых калининградских поэтов, но и известных послевоенных мастеров, чаще всего – Бориса Слуцкого. Помню, как его «Баню» декламировали дуэтом Сэм с Володей Корниенко.
 
Сэм начал:

Вы не были в раю районном,
Что меж кино и стадионом?
В той бане
парились иль нет?
Там два рубля любой билет.

А Володя, знавший наизусть стихи многих поэтов - ветеранов войны, поправил его: это – финал, а стихотворение начинается так:

Вы не были в районной бане
В периферийном городке?
Там шайки с профилем кабаньим
И плеск,
как летом на реке.

Там ордена сдают вахтерам,
Зато приносят в мыльный зал
Рубцы и шрамы - те, которым
Я лично больше б доверял.

Там двое одноруких спины
Один другому бодро трут.
Там тело всякого мужчины
Исчеркали война и труд.

Сэм обожал Слуцкого, говорил: «Он в одно стихотворение может целую жизнь вместить». Понятно, с каким чувством все мы встретили Бориса Слуцкого, когда он спустился на калининградскую землю. Мощный, рыжеусый, он читал нам свои стихи, постукивая в ритм крупными кулаками.

«Как убивали мою бабку
Мою бабку убивали так:
Утром к зданию банка 
Подошел танк…»

Он читал нам стихи из своей будущей книги «Сегодня и вчера». В этот приезд Слуцкий нашел время пообщаться с Сэмом Симкиным и его стихами. А по возвращении в Москву опубликовал в альманахе «День поэзии» стихотворение «Сэм Симкин».

Сэму Симкину — хорошо,
долгоносой и юной пташке,
смехачу в ковбойской рубашке.
Года два в Ленинграде жил,
года два — в Калининграде.
Почему? Романтики ради.
— Я романтик! — смеется Сэм.
Блещут белые зубы Сэма.
И какое-то доброе семя
зарывается в душу мне.
И когда я стихи читаю,
я ошибок его не считаю.
— Я - поэт? — хохочет опять.
— Ты пока стажер на поэта.
У тебя еще нет билета.
Нет билета, а деньги есть.
Ты чужие стихи поучишь
и билет, конечно, получишь.
Сэм смеется: — Денег-то нет!
Десять лет, как живу без денег.
И не то чтобы я бездельник.
Я рыбачил. Я и грузил.
И стихи, говорят, удаются.
Только деньги мне не даются.
Снова хохот. Без всяких причин.
— Что ты, Симкин, с Луны свалился?
— Я неделю назад женился!

Сейчас часть этого стихотворения воспроизведена на памятнике Сэму в зеленом уголке Зеленоградска.

Сэм признался Слуцкому, что в Калининграде он действительно - романтики ради. Его стихи о море, можно сказать, самому морю придают романтики.  

Какой из этой жизни выход,
когда тоска-печаль во взоре?
Но вот спасительный, как выдох,
я прозреваю: выход — в море!
Вода соленая морская…
Подчас характер её крут.
Она – и храм, и мастерская.
И эту воду, рассекая,
стихией люди нарекут!
Когда войду я в этот храм, 
то сброшу вмиг с души обузу, 
раскроются фантазий шлюзы 
в стихах моих, сродни морям.

Сэм в маринистику пришел как ученик Игоря Строганова, не уступив своему учителю в мастерстве и вдохновении. Они общались на равных, несмотря на разницу в возрасте (Строганов еще с Маяковским был на «ты»), потому что оба были профессиональными моряками – рыбаками.
 
Мне вверена была бригада
матросов,
В этом была соль.
А снились стройные фрегаты,
и снилась девочка Ассоль.

Морские дороги свели Сэма с капитаном дальнего плавания Михаилом Левинтасом, это, как выразился Сэм, была встреча «с большим душевным евреем – мореманом». Я знал сына Левинтаса Макса – заслуженного тренера России по каратэ, унаследовавшего интеллектуальность отца. Сборник стихов Левинтаса назывался «Фарватеры души». Этими фарватерами ходил и Сэм. Левинтасу он посвятил одно из лучших своих стихотворений.

Запретный плод и сладок нам, и горек:
Целебен яд, отравлена вода,
и зла любовь и трагик  - тот же комик.
О прихоти запретного плода!
Но как хитры религии законы:
греши и исповедуйся,
греши!
Кипят противоречия души 
и перевернуты иконы.
 
Сейчас, когда Сэма уже с нами нет, с особенной болью в душе воспринимаешь его стихи, философски образно осмысливающие природу. 
 
         Исцеление
Вот так лежу с травой в обнимку
и отдыхаю от трудов,
и в человека-невидимку
вдруг превратиться я готов.
Заговори мне боль, как знахарь,
да исцели меня травой,
Пусть облака плывут как сахар,
как белый сахар даровой.
Так вот какая ты, природа,
твой солнцепек и твой ледник!
И умираешь ты от родов
и воскресаешь после них!
Я разделяю твою участь —
с тобой с утра и до утра —
вечнозеленую живучесть
падучих звёзд, летучих трав.
Не исчезает все куда-то,
лишь изменяет вид, пока
над головой моей кудлатой
меняют форму облака.
Смотри, земля меня вращает
над стаей птиц, под стаей туч.
Смотри, природа превращает
зелёный куст в зелёный луч.

В Зеленоградске, по дороге к морю, можно подойти к дому, где жил Сэм Симкин. Там необычная мемориальная композиция в виде развернутой книги. На обложке – в иллюминаторе кудлатая голова Сэма, а из книги выпадают страницы с надписью на русском, немецком и литовском языках с датами его жизни в этом доме.
Сэм почти одновременно начинал писать свои стихи и делать переводы. На встречах в литовском консульстве, когда заходила речь о культурном сотрудничестве, всегда напоминали о вкладе Сэма – его переводах поэта – мариниста Витаутуса Брянцюса.
 
В Германии старые кёнигсбержцы просили передать Сэму благодарность за переводы Эрнста Вихерта и антологию «Свет ты мой единственный», вышедшую на двух языках – немецком и русском. За эту книгу Сэм был удостоен премии кёнигсбергского землячества.

Жизнь конечна, а поэзия бессмертна. Можно открыть книгу и услышать голос, не тронутый годами… Вот зовет меня Сэм к памятнику гвардейцам, «чтоб понять своих ошибок суть», он приглашает «на братскую могилу как на товарищеский суд», где «лежат в строю спокойно тыща двести и не кричат о славе и о мести. Они с надеждой смотрят на меня». И на тебя, дорогой читатель…





Возврат к списку