Морское притяжение


28.07.2017

Морское притяжение

В отличие от земного  морское притяжение испытывает не тело, а душа. Это открытие я сделал для себя, осмысливая пережитое. Если бы повернуть время вспять, я был бы счастлив повторить все свои хождения по морям от Арктики до Антарктики. 

Борис НИСНЕВИЧ

Очерки на рыбацкую тему, по сути, были фрагментами моего дневника. Первую страницу я связываю с назначением рефмашинистом на большой морозильный траулер «Чернышевский». 

БМРТ стоял у пирса в районе двухъярусного моста напротив холодильника. Красивый, свежевыкрашенный, рядом с эсэртэшками – как франт среди оборванной шпаны.  

Тогда мне и в голову не приходило: сравнивать их, всё равно что штиль равнять со штормом. Что СРТ надо писать большими буквами как имя самого отважного морехода. Ребята на «Чернышевском» это знали и не без гордости сказали мне: «Наш кэп лет десять на СРТ пахал». 

За освоение зимнего промысла в Северной Атлантике капитан СРТ-108 Григорий Арсентьевич Носаль в 1958 году был награждён орденом Ленина. Правда, на флоте ждали звезду Героя, но её он получил позже. 

Говорили – потому, что не умеет ладить с начальством. Характер, мол, у него не сахар, а соль. И не случайно, когда на РТМ «Аргунь» он достиг фантастических выловов, представление на него в Президиум Верховного Совета пошло из Министерства рыбного хозяйства, а не с подачи обкома партии.

Мне явно повезло с капитаном. Таким и рисовало моё воображение морских волков. Рыжеусый, голубоглазый, с высеченными ветрами морщинами и волнистой шевелюрой Носаль сразу вызывал чувство надёжности – с таким кормчим не пропадёшь.

В мои двадцать он, тридцатисемилетний, представлялся мне опытным и закалённым. За его плечами была Великая Отечественная война. За мужество, проявленное в ходе боев на кораблях Балтийского флота и в морской пехоте, он был награжден орденами и медалями. Среди них – медаль «За отвагу», особо почитавшаяся фронтовиками. Эта медаль – память о боях под Ленинградом за деревню Лялицы, где морской пехотинец-миномётчик Носаль, невзирая на сильный огонь противника, вел огонь из своего миномета, уничтожив при этом три станковых пулемета и до сорока солдат и офицеров противника. Там он получил первое ранение. Но не последнее. Много лет спустя мне рассказывал его первый помощник с «Аргуни», как сбегал он из госпиталей на фронт. 

За восемь лет в Калининградском управлении экспедиционного лова он вырос от третьего  штурмана до капитана. Причём считался одним из лучших капитанов рыбной промышленности страны.

В первый мой рейс мы пошли в район Ньюфаунленда. Там, под «боком» у Америки, ловили лупоглазого красночешуйчатого окуня. Теперь такой крупный окунь встречается только в памяти старых рыбаков. Они помнят балык, что был покруче украинского сала. Уловы были богатыми. На подвахтах мы едва справлялись с завалами рыбы. Шкерили её отчаянно. Как эти косяки капитан вычислял, одному Нептуну известно, но сколько ни бросали трал, ни разу не промахнулись. Удачами Носаль делился, наводя на рыбу другие суда. А  когда мы хорошо затарились, он рискнул проведать пролив Девиса.  

В этом памятном рейсе меня поражала его железная выдержка, когда нашему судну приходилось буквально ползти меж льдин в этих широтах, близких к Гренландии. Только вздутые вены на его руке, сжимавшей ручку «телеграфа», передавали напряжение от частых команд машине: «Стоп! Малый! Стоп!» 

Что привлекло нашего капитана в эти ледовые бедовые квадраты, не все понимали. Но добытчики, готовя трал, уверяли: «Потянем пустышку». Позже выяснилось, Носаль решил отвлечься от традиционного района промысла и провести, как говорится, разведку боем в более высоких широтах. 
Что ж, отрицательный результат – тоже на пользу промыслу, а наверстывать упущенное он умел как никто.

Как жаль, что не сохранил фотоснимок, где он рулит шлюпкой, спущенной в ледяное крошево. Тогда Григорий Арсентьевич сделал нам, пожелавшим «креститься» в воде у берегов Гренландии, такой подарок. Те, кто осмелился прыгнуть в ледяную воду, получили по стопарю спирта. Наверное, этот эпизод помполит не отразил в своём отчёте… 

Этот рейс у нас складывался благополучно. А в предыдущем, рассказывали мне в машине, была экстремальная ситуация, именуемая на флоте «борьба за живучесть». С полученной пробоиной экипаж справился так, будто весь рейс не тралил, а только тем и занимался, что на дырищи в корпусе заводил пластыри. «С нашим кэпом это было, что лейкопластырь на палец наложить», - резюмировал друг-моторист. 

Первый рейс с ним мне запомнился в разнообразных деталях. 

Вот входит Григорий Арсентьевич в обед в наш матросский салон, спрашивает: «Как жизнь, ребята, какие проблемы?» - «Шамовка хилая», - нарочито приблатненно говорит судовой балагур Эдя с бутербродом в руке. - «А ты хлеб на масло потолще намажь!» И все рассмеялись, обратив внимание на сантиметровый слой масла на Эдином бутерброде. 

Когда на судне иссякли все алкогольные запасы и в ход пошёл «Тройной одеколон», моим друзьям-мотористам, в просторечии – «мотылям», повезло. Они выдурили у начпрода бидон из-под мёда и заделали бражку-медовушку, которая довела их до сильного охмеления. Один из них не придумал ничего лучшего, как «пощекотать» меня, спящего, шкерочным ножом.

Нож мне удалось у него вырвать, но ценой перерезанных связок на трёх пальцах правой руки. Маргарита – наш судовой врач – сделала перевязку и подвесила мне руку к штанге над кроватью. Утром ко мне в каюту зашёл Григорий Арсентьевич, уже проинформированный о случившемся.

– Ещё с Петровских времён, – сказал он, – драки на кораблях запрещены. Всё – до берега.

Я не стал говорить о самообороне. И он не стал заниматься разборкой. 

В этом рейсе в нашем районе промысла сложилась необычная для советского рыболовного флота ситуация. Получив с берега изменённые в сторону уменьшения расценки на выловленную рыбу, экипажи забастовали. Лежали в дрейфе «писатели» – БМРТ «Лермонтов», «Радищев» и другие. Никто не бросал тралы, на берег шли протестные радиограммы, смысл которых сводился к тому, что рейсовые задания и условия, на которые согласились рыбаки, изменены в одностороннем порядке, а посему, по новым расценкам, работать не согласны. А с берега, понятно, шли ссылки на Минрыбхоз, угрозы понизить в должности, закрыть визы…

Носаль не препятствовал развёрнутой судкомом забастовочной работе. Не знаю, что уж там писал по этому поводу шифровальщик Баев (была такая должность на больших судах), но многих ожидала по прибытии в родной порт самая тяжёлая кара. Ведь из переговоров в прямом эфире информация о забастовке советских рыбаков попала на «вражеский берег», и, похоже, «голоса» передали её в эфир. 

Среди тех, кто пострадал за свою «политическую незрелость», как выяснилось, оказался и легендарный капитан Евгений Мухин, с которым позже свели меня морские дороги. Его из старпомов понизили до второго помощника. И всё же рыбацкая солидарность победила. Расценки были восстановлены. Носаля наказывать не осмелились.

Мой следующий рейс с Носалем  на «Чернышевском» на разведку и добычу сардины к берегам Африки вызвал у меня некий внутренний восторг. Сбывались мои романтические мечты. Наверное, это связано с первыми уроками географии и удивлением от того, что земля может быть такого необычного цвета. Красная земля, изумрудная зелень пальм, зеркальная синь океана…

На верхней палубе оборудовали гамаки. На корме – небольшой бассейнчик. Загар и вода – работе не помеха. На рыбу вышли быстро – она водится там, где Носаль. И стали её таскать и морозить, не давая передыху скороморозилкам. 

После вахты я загорал, раскачиваясь рядом с нашей новой буфетчицей, но приятный разговор прервал рефмеханик Боря Метерив: «Не морозит правый борт. Наверное, ПРВ засорился. Поможешь прочистить».

Меня насторожил иней на корпусе ПРВ. Но Метерив уже бряцал ключами. Гайки поддавались туго, а когда их освободили, механик попытался отбить крышку и перекосил её. Я ему сказал: «Перекури».

Он отошёл к иллюминатору. Двумя отвёртками я поддал торцевую крышку, и жидкая обмораживающая струя вылетела с клубом аммиачного пара, ударила мне в лицо и растеклась по телу. Я непроизвольно прекратил дышать. Это спасло лёгкие. «Все отравятся…» – мелькнуло в голове. Стал прижимать крышку, затягивая гайки на направляющих, не думая о коварстве разъедающего тело аммиака. 

Нужна вода – как можно скорее промыть глаза. Ближе всего – гальюн. Бросая себе в лицо пригоршни воды, увидел в зеркале некое подобие перекорёженного лица. Страшное это дело - ожог обморожением. Жуткое жжение вынесло меня к чану на палубу. Когда я вынырнул из него, добытчики в ужасе отпрянули: никто не мог себе представить, как выглядит человек после химического ожога.

В судовом лазарете Маргарита не могла найти у меня места для укола. Шприц вываливался у неё из рук. На помощь пришли моторист Бен Аручев и токарь Женька. Бен справился с уколом, а Женька вентилятором стал обдувать моё тело.

– Больно? – спросил он.

– Как на сковородке в аду…

Женька продержался с вентилятором полчасика и потерял сознание. Маргарита привела его в чувство нашатырём.

Григорий Арсентьевич зашёл на несколько минут, молча постоял и, уходя, сказал: «Скоро будет врач из французского военного госпиталя в Дакаре. Держись, моряк, мы ещё вместе походим». Он назвал меня моряком, он верит, что я выживу! От  этих слов как будто боль поутихла. 

Через короткое время к борту «Чернышевского» пришвартовался портовый катер. Молодой бодрый врач сунул мне в рот сигарету и сказал Маргарите: «Через трое суток всё станет ясно».

И трое суток дрейфовал «Чернышевский» на траверзе Дакара, ожидая мой труп.

Наверное, это был длительный наркоз во избежание болевого шока. «Семьдесят процентов кожи – ожог, не совместимый с жизнью», – говорили мне наши медики по возвращении на Родину.  

Мне повезло, в Дакаре работала французская противоожоговая группа врачей. Но основные проблемы, как выяснилось, были с глазами.

Ночь опустилась над моей Африкой. Я понял, что ослеп. И не представлял, что будет дальше. Тогда мне, двадцатилетнему, конец света представлялся именно таким. 

Живы ли глаза – доктор проверял сильным лучом фонарика. И суждено было мне снова увидеть красную землю. Хотя и частично, но зрение в Дакаре мне вернули. 

В институте Гельмгольца, где я долечивал глаза, удивлялись десяткам радиограмм с моря. Среди них особенно меня ободряли радиограммы, подписанные Носалем. В конце того южно-атлантического рейса на собрании экипажа он предложил премию, причитавшуюся за перевыполнение плана, передать мне. Все его поддержали. 

С Григорием Арсентьевичем больше мои дороги в морях не пересекались. На берегу встречал его как депутата и почётного гражданина города.

С именем Носаля связаны многие всесоюзные рекорды по добыче рыбы, его трудовые подвиги отмечены двумя орденами Ленина, орденом Октябрьской революции, Золотой медалью ВДНХ и Золотой звездой Героя Социалистического Труда. Как бы сейчас ни относились к этим наградам, но одно несомненно: стоит за ними адский труд рыбацкий. Этот труд был почетным и по-своему романтическим. 

Калининградские литераторы выходили в море писать романы с натуры. Наиболее удачными оказались те, которые, по сути, были дневниками. Такими, как книга Анатолия Соболева «Якорей не бросать». Он устроился матросом на «Аргунь» к Носалю и практически один к одному описал рейс в то время уже прославленного капитана, но почему-то изменил фамилии. У него Носаль стал Носачём, а его первый помощник Шевченко – Шевчуком. Впрочем, Шевченко и родственники Носаля не находили в этом романе ни малейшего вымысла. 

Не знаю, переиздадут ли когда-нибудь эту книгу, но недавно, перечитывая её, я ощутил перекрёсток судеб двух моих земляков из числа тех, с которыми связана духовная судьба нашего края. Как выяснилось, во время войны водолаз Анатолий Соболев и морской пехотинец Григорий Носаль проходили военную подготовку в одном и том же городке. А узнали об этом только встретившись в море.

И много было схожего в судьбе писателя и моряка. И много пережито такого, от чего сжимается у нас сердце, когда мы видим подобное на экране либо читаем в романе. Кажется, знакомая сцена: тяжело раненого бойца выносит из боя, теряя силы, его друг. И боец просит: «Оставь меня». Но того, кто его не оставил, Григорий Носаль помнил всю жизнь. 

На открытии мемориальной доски Григорию Арсентьевичу его помполит Шевченко сказал мне: «А вот в прошлой жизни он, наверное, служил в эскадре Петра Великого!» Мне вспомнилось, как всегда, к месту наш немногословный капитан напоминал наставления Петра I. Казалось, что о его флотской жизни он знает всё, и вся наша судовая жизнь строится по петровскому «Морскому уставу». 

Недавно, заглянув в «Историю российского флота», я натолкнулся на цитату из первой книги этого устава: «Корабли российские не должны ни перед кем спускать флаги, вымпелы и марсели под страхом лишения живота». От кого я это мог слышать? Конечно, от своего первого капитана. Рыбацкая работа всегда проходила «под страхом лишения живота» - жизни. Об этом надо помнить. И  напоминать.





Возврат к списку